Неточные совпадения
— Я сам слышал… я не спал… я
сидел, — еще робче проговорил он. — Я долго слушал… Приходил надзирателя помощник…
На лестницу все сбежались, из всех квартир…
— В том и штука: убийца непременно там
сидел и заперся
на запор; и непременно бы его там накрыли, если бы не Кох сдурил, не отправился сам за дворником. А он именно в этот-то промежуток и успел спуститься по
лестнице и прошмыгнуть мимо их как-нибудь. Кох обеими руками крестится: «Если б я там, говорит, остался, он бы выскочил и меня убил топором». Русский молебен хочет служить, хе-хе!..
Внизу
лестницы сидело по одному часовому, которые картинно и симметрически держались одной рукой за стоявшие около них алебарды, а другою подпирали наклоненные свои головы, и, казалось, таким образом, более походили
на изваяния, чем
на живые существа.
В каморку постучалися.
Макар ушел…
Сидела я,
Ждала, ждала, соскучилась.
Приотворила дверь.
К крыльцу карету подали.
«Сам едет?» — Губернаторша! —
Ответил мне Макар
И бросился
на лестницу.
По
лестнице спускалася
В собольей шубе барыня,
Чиновничек при ней.
«Уж не несчастье ли какое у нас дома?» — подумал Аркадий и, торопливо взбежав по
лестнице, разом отворил дверь. Вид Базарова тотчас его успокоил, хотя более опытный глаз, вероятно, открыл бы в энергической по-прежнему, но осунувшейся фигуре нежданного гостя признаки внутреннего волнения. С пыльною шинелью
на плечах, с картузом
на голове,
сидел он
на оконнице; он не поднялся и тогда, когда Аркадий бросился с шумными восклицаниями к нему
на шею.
По чугунной
лестнице, содрогавшейся от работы типографских машин в нижнем этаже, Самгин вошел в большую комнату; среди ее, за длинным столом, покрытым клеенкой, закапанной чернилами,
сидел Иван Дронов и, посвистывая, списывал что-то из записной книжки
на узкую полосу бумаги.
Когда Самгин выбежал
на двор, там уже суетились люди, — дворник Панфил и полицейский тащили тяжелую
лестницу, верхом
на крыше
сидел, около трубы, Безбедов и рубил тес. Он был в одних носках, в черных брюках, в рубашке с накрахмаленной грудью и с незастегнутыми обшлагами; обшлага мешали ему, ерзая по рукам от кисти к локтям; он вонзил топор в крышу и, обрывая обшлага, заревел...
Сидели в большой полутемной комнате, против ее трех окон возвышалась серая стена, тоже изрезанная окнами. По грязным стеклам, по балконам и железной
лестнице, которая изломанной линией поднималась
на крышу, ясно было, что это окна кухонь. В одном углу комнаты рояль, над ним черная картина с двумя желтыми пятнами, одно изображало щеку и солидный, толстый нос, другое — открытую ладонь. Другой угол занят был тяжелым, черным буфетом с инкрустацией перламутром, буфет похож
на соединение пяти гробов.
Иногда я слышал, как Маша говорила Володе: «Вот наказанье! что же вы в самом деле пристали ко мне, идите отсюда, шалун этакой… отчего Николай Петрович никогда не ходит сюда и не дурачится…» Она не знала, что Николай Петрович
сидит в эту минуту под
лестницею и все
на свете готов отдать, чтобы только быть
на месте шалуна Володи.
Она не успела еще сойти с
лестницы на дорогу (огибающую кругом парк), как вдруг блестящий экипаж, коляска, запряженная двумя белыми конями, промчалась мимо дачи князя. В коляске
сидели две великолепные барыни. Но, проехав не более десяти шагов мимо, коляска вдруг остановилась; одна из дам быстро обернулась, точно внезапно усмотрев какого-то необходимого ей знакомого.
Именно под этим впечатлением Галактион подъезжал к своему Городищу. Начинало уже темниться, а в его комнате светился огонь. У крыльца стоял чей-то дорожный экипаж. Галактион быстро взбежал по
лестнице на крылечко, прошел темные сени, отворил дверь и остановился
на пороге, — в его комнате
сидели Михей Зотыч и Харитина за самоваром.
Когда Патап Максимыч воротился в Осиповку, у крыльца своего дома увидал он Василья Борисыча.
Сидя на нижней ступеньке
лестницы, строгал он какую-то палочку и вполголоса напевал тропарь наступавшему празднику Казанской Богородицы. Патап Максимыч сказал зятю...
Через пять минут он заснул,
сидя в кресле, откинувшись
на его спинку головой и отвесив нижнюю челюсть. Тамара выждала некоторое время и принялась его будить. Он был недвижим. Тогда она взяла зажженную свечу и, поставив ее
на подоконник окна, выходившего
на улицу, вышла в переднюю и стала прислушиваться, пока не услышала легких шагов
на лестнице. Почти беззвучно отворила она дверь и пропустила Сеньку, одетого настоящим барином, с новеньким кожаным саквояжем в руках.
Успокоив, сколь могла, матушку и укрыв ее
на постели одеялом, пошла было гневная Устинья в Парашину светлицу, но, проходя сенями, взглянула в окошко и увидела, что
на бревнах в огороде
сидит Василий Борисыч… Закипело ретивое… Себя не помня, мигом слетела она с крутой
лестницы и, забыв, что скитской девице не след середь бела дня, да еще в мирском доме, видеться один
на один с молодым человеком, стрелой промчалась двором и вихрем налетела
на Василья Борисыча.
И он повел Егорушку к большому двухэтажному корпусу, темному и хмурому, похожему
на N-ское богоугодное заведение. Пройдя сени, темную
лестницу и длинный, узкий коридор, Егорушка и Дениска вошли в маленький номерок, в котором действительно за чайным столом
сидели Иван Иваныч и о. Христофор. Увидев мальчика, оба старика изобразили
на лицах удивление и радость.
По темной, крутой
лестнице я поднялся во второй этаж и позвонил. В маленькой комнатке
сидел у стола бледный человек лет тридцати, в синей блузе с расстегнутым воротом; его русые усы и бородка были в крови, около него
на полу стоял большой глиняный таз; таз был полон алою водою, и в ней плавали черные сгустки крови. Молодая женщина, плача, колола кухонным ножом лед.
Доктор один, без провожатого, поднялся
на вторую половину
лестницы и очутился в довольно большой комнате, где за столом
сидел весьма почтенный человек и читал газету.
Мартемьян Иванов загромыхал по каменным ступеням
лестницы и, выправившись из калитки, побежал было по улице вдогонку за похитителями, но
на десятом шагу упал и, медленно поднявшись, начал,
сидя, переобуваться.
Александр
сидел как будто в забытьи и все смотрел себе
на колени. Наконец поднял голову, осмотрелся — никого нет. Он перевел дух, посмотрел
на часы — четыре. Он поспешно взял шляпу, махнул рукой в ту сторону, куда ушел дядя, и тихонько,
на цыпочках, оглядываясь во все стороны, добрался до передней, там взял шинель в руки, опрометью бросился бежать с
лестницы и уехал к Тафаевой.
Чем выше все они стали подниматься по
лестнице, тем Паша сильнее начал чувствовать запах французского табаку, который обыкновенно нюхал его дядя. В высокой и пространной комнате, перед письменным столом,
на покойных вольтеровских креслах
сидел Еспер Иваныч. Он был в колпаке, с поднятыми
на лоб очками, в легоньком холстинковом халате и в мягких сафьянных сапогах. Лицо его дышало умом и добродушием и напоминало собою несколько лицо Вальтер-Скотта.
Плавин жил в казенной квартире, с мраморной
лестницей и с казенным, благообразным швейцаром; самая квартира, как можно было судить по первым комнатам, была огромная, превосходно меблированная… Маленькое общество хозяина
сидело в его библиотеке, и первый, кого увидал там Вихров, — был Замин; несмотря
на столько лет разлуки, он сейчас же его узнал. Замин был такой же неуклюжий, как и прежде, только больше еще растолстел, оброс огромной бородищей и был уже в не совершенно изорванном пальто.
Морок нахлобучил шапку и вышел. Он осторожно спустился по деревянной
лестнице вниз к доменному корпусу, у которого
на скамеечке
сидели летухи и формовщики.
Лестница долго скрипела. Поднимался кто-то солидный, большого веса человек. Я в это время уже
сидел за письменным столом, стараясь, чтобы двадцатичетырехлетняя моя живость не выскакивала по возможности из профессиональной оболочки эскулапа. Правая моя рука лежала
на стетоскопе, как
на револьвере.
— Помню; вы
сидели и писали. Слушайте, — вскипел вдруг Шатов, исступленно подступая к нему, но говоря по-прежнему шепотом, — вы сейчас мне сделали знак рукой, когда схватили мою руку. Но знайте, я могу наплевать
на все эти знаки! Я не признаю… не хочу… Я могу вас спустить сейчас с
лестницы, знаете вы это?
Приехавши, в один из таких понедельников, к Размановским, я еще
на лестнице был приятно изумлен звуками музыки, долетавшими до меня из передней. Действительно, там
сидело несколько батальонных солдат, которые грустно настраивали свои инструменты.
Но когда он толкал меня, я ему сказала, что я
на лестнице буду
сидеть и до тех пор не уйду, покамест он денег не даст.
И как увидела, что ты, бедный, обиженный мною,
сидишь у меня
на лестнице, не уходишь и ждешь, пока я тебя опять позову, — боже! — если б ты знал, Ваня, что тогда со мной сталось!
В этот же самый день, часу в восьмом вечера, Василий Свитка слез с извозчичьих дрожек
на углу Канонерской улицы в Коломне и спешно поднялся по
лестнице большого каменного дома.
На одной из дверей, выходивших
на эту
лестницу, была прибита доска с надписью: «Типография И. Колтышко». Он постучался и спросил управляющего типографией. Рабочий, отворивший дверь, проводил его в типографскую контору. Там
сидел и сводил какие-то счеты человек лет тридцати, довольно тщедушной, рыжеватой наружности.
Дверь, за которою
сидел на окошечке Висленев, тихо отворилась, и
на площадку
лестницы вышла Глафира Васильевна, по обыкновению, вся в черном, с черным антука в руках и с лицом, завешенным до подбородка черною вуалеткой с вышитыми мушками.
На узкой
лестнице, ведущей к каморке,
сидел один караульщик; у двери стояли два других, с палками.
Мы
сидели за чаем
на палубе. Разудало засвистал третий. Видим, с берега бежит офицер в белом кителе, с маленькой сумочкой и шинелью, переброшенной через руку. Он ловко перебежал с пристани
на пароход по одной сходне, так как другую уже успели отнять. Поздоровавшись с капитаном за руку, он легко влетел по
лестнице на палубу — и прямо к отцу. Поздоровались. Оказались старые знакомые.
Увел. Розанов пошел, пошатываясь. Мы
сидим, выпиваем. Сверху пришли еще два нетанцующих чиновника, приятели Феди. Вдруг стук
на лестнице. Как безумный влетает Розанов, хватает шапку, надевает тесак и испуганно шепчет нам...
Большая казарма. Кругом столы, обсаженные народом. В углу, налево, печка с дымящимися котлами.
На одном
сидит кашевар и разливает в чашки щи. Направо, под
лестницей, гуськом, один за одним, в рваных рубахах и опорках
на босу ногу вереницей стоят люди, подвигаясь по очереди к приказчику, который черпает из большой деревянной чашки водку и подносит по стакану каждому.
Проспорили с полчаса, расстались холодно. Мать, спускаясь по
лестнице, плакала, а Лелька плакала,
сидя у себя
на диване.
У меня горела голова, в висках стучала кровь, и я почему-то повторял про себя: «Нет, погодите, господа… да, погодите, черт возьми!» Я вышел
на лестницу и нашел там Любочку, которая
сидела на ступеньке, схватившись руками за голову.
Мраморный лев глядится в зеркало. Его голова и щит с гербом придают
лестнице торжественный стиль. Потолок не успел еще закоптиться. Он лепной. Жирандоли
на верхней площадке зажжены во все рожки. Там, у мраморных сквозных перил, мужчины стоят и ждут, перегнувшись книзу.
На стуле
сидит частный пристав и разговаривает с худым желтым брюнетом в сюртуке, имеющим вид смотрителя.
Крутая и узкая
лестница вела наверх. Вот небольшая передняя, по стенам которой
на лавках
сидело восемь или девять видных лакеев, немолодых, одетых в синие суконные фраки, с медными гладкими пуговицами.
Вскоре все ребятишки тоже собрались в тесную кучку у входа в подвал. Зябко кутаясь в свои одёжки, они
сидели на ступенях
лестницы и, подавленные жутким любопытством, слушали рассказ Савёлова сына. Лицо у Пашки осунулось, а его лукавые глаза глядели
на всех беспокойно и растерянно. Но он чувствовал себя героем: никогда ещё люди не обращали
на него столько внимания, как сегодня. Рассказывая в десятый раз одно и то же, он говорил как бы нехотя, равнодушно...
На вершине
лестницы он
сидит в красном кресле, читает газету, а четверо детей и жена слушают его.
Она
сидела у себя в кабинете, когда Литвинов вошел к ней. Его ввела та же тринадцатилетняя девочка, которая накануне караулила его
на лестнице.
На столе перед Ириной стоял раскрытый полукруглый картон с кружевами; она рассеянно перебирала их одною рукой, в другой она держала письмо Литвинова. Она только что перестала плакать: ресницы ее смокли и веки припухли:
на щеках виднелись следы неотертых слез. Литвинов остановился
на пороге: она не заметила его входа.
Дергальский отставлен и
сидит в остроге за возмущение мещан против полицейского десятского, а пристав Васильев выпущен
на свободу, питается акридами и медом, поднимался вместе с прокурором
на небо по
лестнице, которую видел во сне Иаков, и держал там дебаты о беззаконности наказаний, в чем и духи и прокурор пришли к полному соглашению; но как господину прокурору нужно получать жалованье, которое ему дается за обвинения, то он уверен, что о невменяемости с ним говорили или «легкие», или «шаловливые» духи, которых мнение не авторитетно, и потому он спокойно продолжает брать казенное жалованье, говорить о возмутительности вечных наказаний за гробом и подводить людей под возможно тяжкую кару
на земле.
Прихожу-с; а там внизу пред самой
лестницей сидит немец и показывает мне, скотина, пальцем
на этакие огромные войлочные калоши.
Худой и выцветший, в поношенном пальто с сильно порыжелым бобровым воротником, он первого числа каждого месяца
сидит на площадке
лестницы главного казначейства и, в ожидании своей очереди для получения пенсии, беседует с «старушкой».
Входя
на лестницу, он оглянулся назад: вокруг всей ограды, подле пылающих костров,
сидели кучами вооруженные люди; их неистовые восклицания, буйные разговоры, зверский хохот, с коим они указывали по временам
на виселицу, вокруг которой разведены были также огни и толпился народ, — все это вместе составляло картину столь отвратительную, что Юрий невольно содрогнулся и поспешил вслед за дьячком войти во внутренность церкви.
Анфиса.
Сидят теперь внизу под
лестницей… Я говорю — «пожалуйте наверх, нешто, говорю, можно так», — плачут. «Папаша, говорят, не знаем где. Не дай бог, говорят, сгорел». Выдумали! И
на дворе какие-то… тоже раздетые.
Елизавета Алексеевна бросилась вниз по
лестнице к дежурному дворнику. Дворник, кутаясь в тулуп,
сидел на скамейке у ворот. Он равнодушно ответил...
Молодая девушка
сидела на стуле в глубокой задумчивости. Услыхав шаги по
лестнице, она подняла голову.
Тяжело и неловко спустившись по винтообразной
лестнице вниз, Анна Юрьевна вошла в кабинет к барону, где увидела, что он, в халате и с бледным от бессонницы лицом,
сидел на одном из своих диванов.
— Ушиб немного висок… упал с
лестницы… пройдет… Но отец, отец! ах, что с ним будет! Вот уж сутки не пьет, не ест, не спит, все бредит, жалуется, что ему не дают подняться до неба… Давеча к утру закрыл глаза; подошел я к нему
на цыпочках, пощупал голову — голова горит, губы засохли, грудь дышит тяжело… откроет мутные глаза, смотрит и не видит и говорит сам с собою непонятные речи. Теперь
сидит на площади,
на кирпичах, что готовят под Пречистую, махает руками и бьет себя в грудь.
Посреди большого села,
на обширном лугу, или площади,
на которой разгуливали овцы и резвились ребятишки, стояла ветхая деревянная церковь с высокой колокольнею. У дверей ее,
на одной из ступеней поросшей травою
лестницы,
сидел старик лет восьмидесяти, в зеленом сюртуке с красным воротником, обшитым позументом; с полдюжины медалей, различных форм и величины, покрывали грудь его. Он разговаривал с молодым человеком, который стоял перед ним и по наряду своему, казалось, принадлежал к духовному званию.